— А это вот… наш солдатский линкор, — показал он на два металлических цилиндра с ручками на крышках, напоминающие большие банки из-под варенья.
— Да это же мороженицы! — крикнул водитель, сразу разгадавший природу «линкора».
— Чем они в мирное время занимались, того не знаю, — строго сказал боец, не обращая внимания на насмешку, — а во время войны они нас через реки переправляют. Мы в них гранаты клали, а сами вплавь. Сухо, аккуратно. Это мы у партизан подсмотрели, как они в мороженице документы хранили. Отличная штука. С ними восемнадцать человек переправились и связь…
И тут я на одно мгновение представил себе стихийную волю красноармейца к движению вперед, волю, которая не терпит замедлений, не поддается усталости, не скупится на выдумку и переполнена таким ярым вдохновением, перед которым отступает все обыденное, среднее, будничное; а в душе человека загорается огонь страстной отваги, и она томится, если не побеждает, а побеждая — ликует, потому что нашла свое высшее счастье.
Передо мною лежали вещи, которым следовало салютовать. Они выглядели участниками славы. Они были оружием вдохновения самого народа, который не разделял себя на саперов, стрелков, танкистов, автоматчиков, а, наоборот, всех объединял в профессии воина, которому незачем кого-то поджидать для того, чтобы спешить к победе.
И дороги стали мне эти «линкоры» и «пловучие пулеметы» пехотинцев, состряпанные уставшими руками в короткие часы досуга между боями, и было приятно, что вещи эти не сгниют на пустынном берегу реки, а еще послужат и вернутся, как старые верные друзья, к тем, кто строил их.
— Куда же их теперь? — почтительно спросил водитель, побежденный тем, что увидел, а еще более тем, что он представил себе.
— На нас рек хватит, — ответил боец. — Куда надо, туда и потребуются.
— Да, это нельзя бросать, — мягко согласился водитель. Он дал газу и, отъехав с полкилометра, сладостно вздохнул и удивленно покачал головой:
— Ну, и боец у нас пошел!