Наступил день заключительного пленарного заседания конгресса. В центре внимания — выступления профессора Шумана и советского делегата Фадеева. Пытаясь вскрыть причины нынешнего состояния американо-советских отношений, Шуман верно отмечает, что в США стало модным обсуждать вопрос о том, когда, где и какими способами должна быть выиграна третья мировая война. Он отмечает, что внутренняя политика США приводит ко все большему нарушению демократических свобод, и ратует за создание всемирного правительства. Впрочем, он считает при этом, что в СССР тоже есть очаги войны.
Речь Шумана, очень тепло встреченная вначале, когда он приводил факты военной истерии в США, начала заглушаться дружным «з-з-з-з», когда он заговорил об «агрессивных» намерениях Советского Союза.
Фадеев решил не оставлять без ответа лживые утверждения Шумана о Советском Союзе. В своей отличной речи (она была полностью опубликована в «Правде») он несколько минут уделил Шуману. «Нью-йорк геральд» должна была отметить, что «защита (так газета определила полемический ответ) Фадеева вызвала громадный энтузиазм и полное сочувствие публики». В результате Шуман попросил слова еще раз и объяснил, что его, вероятно, неправильно поняли: он не хотел сказать, что очаги агрессии есть в СССР, но хотел лишь подчеркнуть, что они существуют в США.
С этим согласились решительно все, и Шуману даже похлопали. Затем был включен репродуктор радиотелефона из Лондона, и перед конгрессом с краткими речами выступили иностранные делегаты, которым государственный департамент отказал в визах.
Приступили к утверждению резолюций конгресса. Гости, естественно, не участвовали в этом деле. Поправки и дополнения, предлагаемые с мест, были весьма решительны. Требовали обращения к рабочему классу. Настаивали на немедленном выделении делегации на Парижский всемирный конгресс.
Начинание группы интеллигентов превратилось в широкое движение за мир, более широкое, чем думали, более решительное, чем, может быть, вначале даже хотели устроители конгресса.
Мир нужен всем, и все одинаково хотели бороться за него.
На следующий день массовый митинг в Мэдисон-сквер-гардене.
Мэдисон-сквер-гарден — огромное здание, вмещающее двадцать тысяч человек. Металлические конструкции и стекло. Что-то вроде гигантского цеха, из которого вынесены станки и трансмиссии. На деревянном помосте, среди арены, огороженной веревками, — ринг, место боксерских схваток. Сейчас посреди ринга устроено нечто вроде пюпитра. Он покрыт американским национальным флагом. Два микрофона, один против другого, укреплены на пюпитре. Оратор, поговорив в один микрофон, переходит к другому, на противоположной стороне пюпитра, чтобы его лицо могли видеть все зрители. Все полным-полно. Несколько тысяч человек, не получивших билеты, толпятся на улице. Полиция деятельно рассредоточивает их. Они удаляются в ближайшие переулки, чтобы вновь обступить здание, когда будет включено радио. Пикетчиков и следа нет.
Нас вводят, за отсутствием комнат ожидания, в уборную чемпиона мира по боксу Джо Луиса. Это его персональная уборная, так сказать — творческий уголок. Небольшая, выкрашенная в серый цвет комната с деревянными вешалками вдоль стен, как в банной раздевалке. Два жестких лежака, на которых массируют боксера. Два шкафчика — очевидно, для полотенец и перчаток. Уборная с душем.