— Нет, Джеймс, не хотела бы. И я одобряю вас за то, что вы не захотели отнять у людей их последнюю иллюзию, что вы скрыли от приговоренных к смерти их смертный приговор и старались усладить их последние минуты. Страшна не смерть, a ожидание ее. И если бы люди знали, что через двадцать или сто или триста лет земной шар перестанет существовать, они бы превратились в диких зверей. Без иллюзии нельзя прожить на свете ни одного дня.
— Я так думал, Анни.
— Но вы сами, Джеймс, вы были очень несчастны с этой тайной в душе? Бедный человек! — добавила она, бросая на него взгляд, полный сострадания.
— Клянусь вам, нет, — ответил он искренне. — С тех пор, как я стал жалеть людей, я полюбил их, и я стал другим человеком. Так я умру или иначе, это для меня безразлично. Но мысль о том, что я полезен, что я нужен, что я исполняю роль доброй сиделки у постели умирающего, эта мысль наполняет мое сердце радостью. И эту роль я ни за что не променял бы на ту, которую я играл раньше. Жалкая роль!
Произошло молчание. Анни лежала неподвижно, вытянувшись, и даже веки ее перестали шевелиться. Гарвард думал, что она умерла. Вдруг улыбка пробежала по ее лицу.
— О чем вы думаете, Анни?
— Я думаю, что вы поторопились разбить ваш телескоп.
— Почему?
— Мне сдается, что марсианцы вас обманули, как вы их. Им хотелось, чтобы хоть один человек пожалел сразу всех людей, и они придумали сказку о крушении Земли. Если бы это была правда, они бы вам этого не сказали. Они знают, что пожалеть значит полюбить. И они не ошиблись, потому что пожалев людей, вы сделали для них много добра… A "поезд", о котором вы говорили, он все-таки существует. И он так мчится, так мчится…
Она не докончила фразы. Она умерла.