— Кушайте, батюшка, не побрезгуйте, — поклонилась старушка. — Займитесь тутъ чѣмъ угодно, на что глаза глядятъ, а я сичасъ пирогъ вынимать пойду, пирожкомъ горячимъ васъ попотчую.
— Весьма пріятно, матушка, благодарю васъ, а чтобы мнѣ одному не скучно было, такъ вы покажите мнѣ невѣсту вашего сына, я съ ней пока побесѣдую.
— Сейчасъ придетъ, сударь. Я ужь говорила ей, и она маленько снаряжается. Нельзя же невѣстѣ къ дорогому хорошему гостю по домашнему выйти. Кушайте, батюшка, прошу покорно.
Старушка удалилась, а Черемисовъ безъ церемоній и съ большимъ аппетитомъ выпилъ водки и закусилъ янтарнымъ балыкомъ. Наливая вторую рюмку, чтобы выпить и закусить чудною осетриной съ жирными золотистыми пророслями, Черемисовъ услышалъ сзади легкіе шаги и шуршанье шелковаго платья. Онъ поставилъ графинъ и оглянулся.
Чудной красоты молодая дѣвушка, одѣтая со вкусомъ и по модѣ, входила въ залу, неся подносикъ съ бутылкой сладкой малаги. Стройная брюнетка съ темно-синими глазами, гибкая, граціозная, съ цѣлою массой темныхъ волосъ, красиво причесанныхъ на античной головкѣ, съ нѣжнымъ румянцемъ на щекахъ, не смуглыхъ, какъ у большинства брюнетокъ, а бѣлыхъ, какъ фарфоръ, дѣвушка эта была поразительно хороша въ своемъ нарядномъ туалетѣ изъ свѣтло-синяго шелка съ кружевами и лентами, сшитаго, очевидно, лучшей портнихой. Узкая юбка, съ оборками изъ черныхъ кружевъ, облегала ея круглый станъ, высокую талію стягивалъ кушакъ изъ широкой пестрой ленты, пышныя рукава изъ темно-синяго бархата поддерживались на плечахъ бантами изъ лентъ, на груди, выступающей изъ-подъ глубокаго вырѣза лифа, сверкалъ алмазный медальонъ на ниткѣ крупнаго жемчуга; жемчужныя же серьги низко спускались отъ красиваго розоваго ушка чуть не до самыхъ плечъ.
Черемисовъ ахнулъ, что называется, и совсѣмъ растерялся. Онъ никогда не ожидалъ встрѣтить въ купеческомъ домѣ такую красавицу. Были, конечно, красавицы и въ тогдашнихъ купеческихъ домахъ, но тогда очень еще немногія изъ купеческихъ женъ и дочерей одѣвались со вкусомъ и по модѣ, тяготѣя еще къ тяжелымъ штофнымъ юбкамъ, къ стеганымъ душегрейкамъ и шелковымъ шугаямъ на ватѣ, а голову покрывая платочками въ дѣвицахъ и шелковыми косыночками-головками — послѣ замужества. По модѣ, „по-господски“, одѣвались очень немногія, и это считалось новшествомъ, не всегда одобряемымъ. Вошедшая въ залу дѣвушка была совершенная „барышня“ и не только по костюму, но и по манерамъ, по умѣнью держать себя.
Черемисовъ щелкнулъ каблуками, пожалѣвъ въ эту минуту своихъ шпоръ съ „малиновымъ звономъ“, — поклонился и отрекомондовался, закрутивъ усъ.
Дѣвушка поклонилась ему тоже, поставила подносъ на столъ и безъ жеманства, безъ ужимокъ, которыя тогда были въ большой модѣ среди купечества, предложила гостю откушать сладкаго вина.
— Благодарю васъ, — поклонился Черемисовъ. — Я съ кѣмъ же имѣю удовольствіе говорить? Вы, вѣроятно, родственница Ивана Анемподистовича?
— Я его невѣста, — отвѣтила дѣвушка.