Скосыревъ сжалъ кулаки.
— Ее боятся всѣ, какъ огня, а ея бархатныя ручки умѣютъ давать наичувствительныя пощечины и превосходно держатъ пучекъ розогъ. Она дама въ гостинной и хозяйка у себя.
— Тебѣ не скучно безъ стариннаго то? — спросилъ Черемисовъ. — Не манитъ этакъ кутнуть по старому, окружить себя женщинами?
— Никогда! Да вѣдь это же блаженство быть съ Катею, вѣдь это земной рай!
— Ну, и слава Богу, если такъ, живи себѣ, только очень то замундштучивать[17] себя не давай, а то, братъ, эти барыни любятъ нашего брата на корду[18] взять и засѣдлать полнымъ вьюкомъ. Смотри, какъ бы бархатныя то ручки и на тебя когти не выпустили.
— Ну, ты знаешь, что я неспособенъ быть „колпакомъ“, и меня не легко подъ башмачекъ запрятать! — сказалъ Скосыревъ и нѣсколько тревожно посмотрѣлъ на дверь, за которой какъ будто засмѣялся кто то.
— Ты слышалъ? — спросилъ Скосыровъ.
— Что?
— Какъ будто засмѣялся кто то.
— Нѣтъ, это твое напуганное воображеніе! — со смѣхомъ отвѣчалъ Черемисовъ. — Предсказываю, братъ, тебѣ полное рабство! Да это ничего: такія цѣпи не тяжелы, а тебѣ пора и остепениться, слава Богу — пожито, погулено, попито, пора и здоровье поберечь да о потомствѣ подумать, а то вѣдь все на вѣтеръ пойдетъ и самой фамиліи Скосыревыхъ не будетъ. Это хорошо, голубчикъ, что Катерина Андреевна ревнива, — пора тебѣ перестатъ порхать то. Да и стыдно ухаживать за другими, если такая красавица тебя любитъ.