Поняла и дѣвушка, что это былъ ей подарокъ, уступка, быть можетъ, подкупъ. Она тоже покраснѣла и потупила глаза; губки ея перестали улыбаться.
— Получите, — тихо сказала она, подавая „бѣленькую“.
— Сударыня, вы обидѣлись, кажется? — робко заговорилъ Латухинъ. — Я не ради чего-нибудь, а ради только уваженія-съ. Отъ чистаго, можно сказать, сердца и ото всей души моей.
Красивый Латухинъ былъ такъ деликатенъ, такъ робко и нѣжно смотрѣль, такъ не похожъ былъ на прочихъ торговцевъ, которые ухаживали за простыми дѣвушками безцеремонно и дерзко, что дѣвушка ободрилась, перестала и бояться, и сердиться. Она взглянула на купца и снова улыбнулась.
— Да зачѣмъ же это? Не надо совсѣмъ, — проговорила она.
— Дозвольте уступить для почину! — съ мольбою въ голосѣ попросилъ Латухинъ. — Намъ это ничего не составляетъ, а для васъ...
— А для меня?
— А вамъ на орѣшки-съ. Въ услуженіи находитесь?
— Да, я горничная генеральши Прасковьи Васильевны Трескотьевой.
— Крѣпостныя-съ?