— Ну, управителя я просто на просто отдеру на конюшнѣ, хоть онъ и вольный, а купца я хотѣлъ бы оставить въ покоѣ. Могу я это сдѣлать?
— Увы, сударь, нѣтъ! Коль скоро человѣкъ совершилъ беззаконный поступокъ, онъ подлежитъ суду уголовной палаты и частное лицо простить его не можетъ, за исключеніемъ лишь тѣхъ случаевъ, въ коихъ страдаетъ только имущественное право потерпѣвшаго.
— Это жаль: я не хочу губить этого Латухина.
— О, сколь похвальная и премилостивая черта истаго болярина! — восторженно замѣтилъ приказный. — Тогда, сударь мой, можно предложить ему добровольно возвратить обманомъ полученную вольную дѣвицы.
— Да, такъ мы и сдѣлаемъ. Ты поѣзжай къ нему и скажи ему объ этомъ. Я прощаю его за обманъ, не отдаю его подъ судъ, но ни за что и никогда не отдамъ уже ему мою дѣвку, разъ пошелъ на обманъ. Такъ ему и скажи. Скажи также, что я готовъ замѣсто Надежды отдать ему любую изъ моихъ крѣпостныхъ, а у меня есть красавицы не хуже ея. Предупреди его, что я немедленно начну дѣло, если онъ заупрямится, и что онъ погубитъ себя. Отдохни тутъ до завтра, а завтра и поѣзжай, я распоряжусь. Кстати, надо уничтожить довѣренность, выданную Шушерину, и немедленно выгнать его изъ моего дома. Насчетъ этого ты зайди ко мнѣ вечеромъ, а теперь можешь идти.
Приказный всталъ, отвѣсилъ по поклону Павлу Борисовичу и Катеринѣ Андреевнѣ и вышелъ.
Слухъ о сдѣланномъ Шушеринымъ подлогѣ и о томъ, что купленную купцомъ невѣсту рѣшено возвратить, очень быстро распространился среди дворни. Сперва объ этомъ узнала, конечно, Глафира, потомъ дворецкій и его жена, у которыхъ остановился Барашкинъ, а затѣмъ и вся дворня. Случай этотъ сдѣлался „злобою дня“ среди дворни и о немъ толковали на всѣ лады и въ дѣвичьихъ, и въ лакейской, и въ застольной, и въ „черной людской“. Всѣ прочили гибель Шушерину и радовались этому, но „купленную невѣсту“, какъ звали теперь всѣ Надю, и купца очень жалѣли.
— Каково ей теперь будетъ, бѣдной, послѣ хорошей то жизни! — говорили всѣ. — Купеческою невѣстой была, свадьбы, сердечная, дожидалась, а попадетъ на нашу каторгу, въ горничныя къ „бѣглой барынѣ“.
Это названіе укрѣпилось за Катериной Андреевной, и уже двѣ дѣвушки мастерицы жестоко поплатились за это названіе, подслушанное Глафирой.
— Да, пропала Надежда! — соглашались кругомъ.