— Таковой у меня въ домѣ, ваше высокоблагородіе, нѣтъ и не было.
— Лжешь! — крикнулъ Лихотинъ. — По глазамъ вижу, что лжешь. Вѣдомо ли тебѣ, что за укрывательство и пристанодержательство бѣглыхъ подвергаешься ты уголовной отвѣтственности по всей строгости законовъ и что отвѣтственность сія весьма тяжкая?
— Сіе мнѣ, сударь, вѣдомо.
— Ну, ладно, помни это. Веди по всѣмъ горницамъ, по всѣмъ закуткамъ и уголкамъ.
— Извольте жаловать за мною, сударь.
Приставъ, сопровождаемый своею свитой, пошелъ по комнатамъ. Въ опочивальнѣ старушки, гдѣ его встрѣтила съ низкими поклонами Латухина, онъ перерылъ все, даже въ платяной шкафъ заглянулъ. Поднялись и въ свѣтелку. Съ любопытствомъ и особымъ вниманіемъ посмотрѣлъ Лихотинъ на Надю, которая шила въ пяльцахъ, низко опустивъ голову.
— Это кто? — спросилъ онъ Латухина.
— Родственница наша, дѣвица сиротка Марія, Маша, ваше высокоблагородіе.
— Паспортъ оной дѣвицы имѣешь?
— Имѣемъ, сударь.