Дальше — скитание по чужим людям, враждебный город, борьба за кусок хлеба и печать отверженности на лице.
Я вижу идущую по улице маленькую, больную и гордую женщину. Она не ела несколько дней, но не может сознаться в этом своим знакомым. У нее звон в ушах и противная свинцовая тяжесть во всем теле. Еще секунда, и она упадет в обморок тут же на улице… Но нет… это ничего. Надо только собраться с силами, прислониться к дому… и все пройдет. Ее только что приглашали к обеду… — Ну, нет, благодарю вас… Я уже обедала…
Это смешно! Кто же нынче не обедает в этом благополучном сытом городе?
И ведь то были знакомые, гостившие когда-то в их имении. Могут ли они представить себе, Что-нибудь подобное после виденного там богатства?
Я вижу ее, полуослепшую от удара и нервного потрясения, с темной повязкой на глазах. И еще и еще многое, о чем лучше никогда не вспоминать.
— Нет, мне не надо ее масок. Долой их! И когда у нас возникают размолвки, когда она бросает мне в лицо резкие слова осуждения, или с деланным спокойствием говорит о том, что я ей безразличен, чужд и даже враждебен, мне хочется сказать:
— Милая, мне не нужно твоего внешнего притворства, ни игры в девочку, ни жеманного кокетства. Пусть ими увлекаются другие, которых можно обмануть. Снимем маски, и ты увидишь, что я, как нянька, баюкаю твое усталое и больное сердце.
Но я ничего не говорю. Я знаю, что все слова разобьются о неприступную стену гордости и упрямства. А ночью она будет долго плакать в темноте, запершись в своей комнате и убеждая себя в том, что я черствый эгоист и совершенно ее не понимаю.
Но сегодня канун Троицы. И мне не хочется забивать себе голову печальными размышлениями. Сегодня у меня памятный день. Я захожу в цветочный магазин и, внутренне чуть подсмеиваясь над собою, покупаю алую розу. Только одну. Это моя маленькая тайна…
Мне немного стыдно ловить на себе насмешливый взгляд продавщицы, непременно думающей, что роза эта предназначена какой-нибудь даме сердца. Бог с ней. Пусть думает, что хочет. А мои мысли далёки от этого.