А перед Людой на полу, около синего таза, наполненного до краёв водой, были разбросаны большие и маленькие картофелины.
Люда держала в одной руке картофелину, в другой — блестящий, с зазубринками и прорезью ножик. Но она не двигала им. Да и сама не двигалась тоже. Только иногда глубоко и равномерно вздыхала и причмокивала губами, и голова у неё наклонялась над тазом всё ниже и ниже.
— Доченька моя! Солнышко! — прошептала Людина мама, бесшумно входя в кухню и опускаясь перед Людой на колени.
— Эта доченька, это солнышко всех нас сегодня чуть не уморило, — тоже шопотом сказала мать Геннадия Петровича. — Я уж на лестнице мёрзла-мёрзла… А другие-то!
А Ольга Ивановна, сдвинув брови и улыбнувшись, подумала немножко, обернулась и медленно и чётко проговорила:
— Ну, хорошо. Что было, то было — не казнить же её теперь, в самом деле! Давайте-ка скорее мыть руки, уложим Люду с Орешком спать, а сами будем пить чай. Видите, чайник кипит. Все — и вы, и вы, и вы!..
Всё в порядке!
Бум-бом-бим-бам!.. — прозвонили часы и торжественна ударили. Раз, два, три… ровно двенадцать раз.
— Теперь садитесь, — сказала Ольга Ивановна.