Строгие нарядные сосны почти касались друг друга, за стволами только иногда мелькал жёлтый огонёк одинокой дачи.
Шофёр и Люда больше не разговаривали. Он — потому что был сердит и озабочен, она — потому что прямо засыпала от голода и усталости. А наевшийся в больнице Орешек давно уже крепко спал.
Грузовик вдруг подпрыгнул, фыркнул и задёргался. Под кузовом что-то заскрежетало, и в кабинке резко запахло бензином.
— Ох ты, вот незадача! — с ожесточением сказал шофёр, отпуская руль.
Он выскочил из кабинки, подбежал к мотору. Пахну́ло морозным ветром, снегом — мимо пронеслась, оставляя вихрящийся след, тёмная легковая машина. Люда слезла с сиденья, высунулась из дверцы. Кругом было темно. Над шоссе и лесом раскинулось чёрное, пересыпанное звёздами небо. Шофёр, привалившись к кузову и ворча что-то, возился у мотора.
— Что-нибудь сломалось? — спросила Люда.
— Подшипник игольчатый, кажись, полетел. Ох ты, беда какая! — сказал шофёр.
— Ку-куда полетел? — просипела Люда.
— Ну, дочка, пропали мы с тобой. Попадёт теперь тебе от матери, мне — от начальника, — не отвечая на вопрос, сказал шофёр.
— От какого начальника?