— Н-нет. Не дам.
И тут Толька решил соврать. Потому что кто его знает — может быть, и неправда всё это? Ещё отдашь ключ, а потом окажется, что пустил кого-то чужого.
— У меня и ключа никакого нет. Это я просто нарочно, неправду тогда сказал, — проговорил он жалобным голосом и юркнул совсем в дверь, но щёлочку всё-таки оставил.
— Канитель одна! — сказал дворник. — Известно, мальчишка! Придётся вам, гражданочка Питровых, обождать. Может, зараз и подъедут. А то в контору пройдёмте, там натоплено, или вот к соседям попрошусь.
— Да нет, зачем людей тревожить? Я уж здесь посижу.
Старушка перевела глаза на скрипнувшую дверь семнадцатой квартиры и присела на чемодан.
— А меня извиняйте, на пост пойду, — сказал дворник, сдвигая в кучу вещи. — В случае чего, покричите, у ворот буду.
— Да бегите, разве ж можно с поста уходить!..
Так они и остались — мать Геннадия Петровича, наконец приехавшая из Саратова, около своих узлов и чемоданов, и Толька Воробьёв, выглядывающий из дверной щёлки, с тёплым ключом во вспотевшем кулаке. Он хмурился и всё думал, думал о чём-то, даже двигал бровями. А дворник ушёл дежурить на пост.