Юля поливала из кружки, я терла ему замусленные волосы, а Наташа держала пирожок с вареньем, чтобы угостить его за все обиды. Потом дали ему пирожок, он ел и жаловался нам на Ваську.
— Я играл, а он прилез. Положил свои руки мне вот на эту спину, — он показал на свои плечи, — и начал искать у меня в голове. И сразу наплевал мне в голову. Я его толкал: «Уходи, Васька, не хочу», а… а он только сме-е-ял-ся…
И Павлик опять всхлипнул, припомнив Васькину прическу.
Мы все принялись его утешать, но он был такой уморительный: маленький, волосенки во все стороны, личико обиженное и все в варенье. Мы не могли удержаться и расхохотались.
Павлик, увидав, что мы все хохочем, перестал плакать и тоже засмеялся. А потом, спустя несколько месяцев, Павлик даже полюбил Васькины прически. И нередко можно было видеть такую же картинку. Только теперь уж Павлик не плакал, а весело напевал или разговаривал с Васькой, и у обоих были довольные, сияющие физиономии.
Пробовал Васька причесывать и нас, девочек, но из этого ничего не выходило: у нас были длинные косы, всегда туго заплетенные и завязанные ленточками. И мы решительно отказывались у него причесываться.
Был, кроме Павлика, еще один человек, который позволял Ваське причесывать себя. Это был отец. Часто по утрам он и тигренок отправлялись в сад, играли там, боролись. Васька обхватывал лапами сапог отца и так волочился за ним.
Потом отец садился на скамейку, а Васька, стоя сзади него, клал ему на плечи лапы и лизал его волосы.
Васька ни на минуту не отставал от отца, а иногда и порядочно надоедал ему. Пойдет отец в сад читать, Васька увидит и тихонько, за кустами, крадется за ним.