— Ну вот. Значит, выпил я для храбрости водки, скидаю полушубок и говорю: «Ну, вы шайтана боитесь, а мне на шайтана начхать. Да и нет их вовсе, шайтанов ваших. Вяжите, айдате, мне под грудями аркан и слушайте. И уж будьте надежны — и вьюк, говорю, и седло, — все в аккурат представлю». Ну, а киргизы, они, конечно, рады. Потому им спушаться боязно. Обвязали они меня всего вдоль и поперек и спущают. Качусь я по льду. Крутизна — смерть. Эх, думаю, отпустят аркан — поминай, как звали. Вниз лучше и не смотреть. Конца-краю никак не видать. Бездонная, словом сказать, пропасть. Треплюсь я себе, как червяк, на веревочке, вдруг — стоп… Льдина одна, здоровенная, выперлась боком, на манер полочки, и дорогу мне загораживает. Стал я на нее обеими ногами, огляделся и… Мать честная! Что это — ровно храп какой? Вижу, стоит он. Весь вдавился в снеговую стену. Белый, обмерзлый. Грива, хвост — сосульки одни. Из носу тоже сосульки топорщатся. И над глазами, заместо ресниц. Стоит, на стену навалился, да так и примерз к ней боком. А под льдиною!..
Казак зажмурился и покрутил головой.
Потом продолжал, еще пуще разгораясь:
— И вот, ведь животная, а глядите, до чего смышленая. Трое суток ведь так простоял, не шелохнулся. Только глазами водит, да ноздри так и трепещутся, так и дрожат. Подошел я к нему. Ах, ты, думаю, горе-то какое! И помочь, главное, нечем. И конь-то уж больно обнадежен — меня прямо ест глазами. Что ты будешь делать? Дернул я веревку три раза, как было положено. Стали меня подымать. А конь!.. Как увидел, что я ухожу и опять его одного бросаю, повернул за мной морду, слезы в глазах и хрипит — зовет: помоги, мол, брат, не уходи, не покидай замерзать живого.
Соня отвернулась. Юля прижала руками наброшенный на лицо фартук. Наташа совсем близко подошла к рассказчику, гладила его колено маленькой, загорелой ручкой и шептала:
— Ну, а потом… потом что?
— Наверху обступили меня киргизы. Почему, дескать, ты не снял седла и вьюк не захватил с собой? Тут меня разобрало. Тварь живая, может, говорю, погибает, а вы с седлом пристаете! Коня выручить беспременно, говорю, надо. Трясут головами: «Ой бой! Как можно, никак этого не можно. Провалился жеребец — пускай там и сдыхает. Человек дороже коня». Они свое, а я свое. Ну, вызвался наконец киргизин один спушаться со мной. Взяли досок, войлок, кошму и — айда. Насилу опять разыскали. Не позвал бы конь — прошли бы мимо. Шибко уже белый он — в снегу вовсе теряется.
Казак замолчал и завозился с табаком и бумагой. Но скрученная цыгарка так и осталась не заклеенной, потому что все заторопили его вопросами.
— Ну, что же, вытащили вы его из пропасти?
— Как же вам удалось, а?