Долго, изгибая шеи и нетерпеливо топая ногами, стоят лошади, ноздря к ноздре. Потом вдруг завизжат, вздернут мордами и снова внюхиваются.
Так бывало — если в упряжи. А без нее — другой разговор. Раз, два — понюхались и — хвать… зубами за загривок. Или повернутся и угощают друг друга увесистыми ударами.
Весной на холмах за поселком паслось много лошадей. Чубарка неудержимо к ним стремился. И, если это ему удавалось, домой его приводили покрытого рубцами, изодранного и искусанного.
Один раз ему так разбили глаз, что сделалось бельмо. И долго мы возились — лечили Чубарку, вдувая ему в больной глаз сахарную пудру.
А то еще было — от удара напух у него подмышкой здоровый нарыв. Мы ставили ему согревающие компрессы, отгоняли мух, тучей лепившихся на рану, и целую неделю от нас несло йодоформом, как из аптеки.
— Чубарка убежит к лошадям, и его заколотят!
— Запирайте ворота, Чубарый убежит!
— Запирайте конюшню, Чубарый…
— Кто это оставил открытою калитку? — только и слышалось целые дни.
У нас росли звери и домашние животные, но ни за одним из них не было такого надзора, как за Чубаркой.