— Изволишь видеть сам.
— Простительно было бы, коли б дело справили, и Ивашку Хмельницкого вспомнить… да вы воруете много… казну мою грабите… торгуете лесом, мерзавцы, словно он ваш, из вотчин, а не государственный… Как же смели вы корыстоваться святыней?!
— Государ-р-ское величество, я справляю что следует… дядюшка Елизар прикажет — отпускаю на Воронеж бунты дубовые[43], а воровство ль — того не знаю… А алтыны еженедельно вносим приказчикам Александра Петровича… А от его наказ: эти самые алтыны навёрстывать как знаем… да дядюшка взнёс к его милости шестьдесят рублёв да три рубля ефимчиками необрезными счётом… и воротить своё надоть… Доподлинно это знаю.
— За что шестьдесят три рубля? Это опять новое… Кикин[44], допроси про все… и доведайся… Коли вправду не солгал ты, так и быть, помилую тебя… ради…
— Крайней глупости его, — прибавил бледный молодой человек, выговоривший перед тем Алексею: «Знай, с кем говоришь». — Ему, государь, поучиться бы ещё нужно теперь.
— Какое ученье пойдёт на ум, коли с сударками спознался? — возразил Кикин.
— Сколько тебе лет? — спросил государь.
— Шестнадцатый пошёл, с Алексея Божья человека.
— А давно пьянствуешь?
— Дядюшка велит, что ж… как на службу записался.