Сапега поднял бокал и громким голосом произнёс:
— Да здравствуют августейшие родственные фамилии, императорский род всероссийский и герцогский Голштейн-Готторпский, в лице юных отраслей их, ныне соединённых на общее благо! Урраа!
Громовое «ура!» всех присутствующих покрыло произносившего пожелание, и под громом его как бы очувствовался светлейший. Он обвёл глазами вокруг себя, словно не понимая, что делается. Взгляд его остановился на кавалере, чокающемся с императрицею.
Мгновение — и этот отважный чокальщик подлетел к герцогу голштинскому, и тут-то Меньшиков понял, что Сапега, названый его брат, явно, должно быть, идёт против него, присваивая себе его роль. Он не утерпел. Встал, подошёл к нему и спросил, меряя глазами дерзновенного:
— Кто тебе, чужеземцу, дал право за нас пускаться выражать пожелание?..
— Служба и должность, мне пожалованная её величеством.
— Какая?
— Сан фельдмаршала!
— Кто это тебе такую чуху отпустил?
— Пожаловала меня лично Сама, её величество.