— Что с тобой, мамаша? Болит у тебя что? Сердце… или головка?
— Ничего… Теперь лучше, — ответила неохотно государыня, но, взглянув в весёлые глаза дочери, сама оживилась и приподнялась с пуховика на локоть.
Цесаревна Елизавета Петровна принялась ещё живее тормошить и целовать мать, как видно принимавшую ласки своей любимицы не только без гнева, но с удовольствием. Живая девушка знала хорошо, чем развеселить и утешить родную. Целуя, она настойчиво спрашивала государыню:
— Да ты, мама, скажи мне вправду: отчего это тебе дурно-то сделалось?
— Нездоровилось мне ещё с утра.
— Так ты бы не ходила туда, в эту скучную залу, где ты всегда плачешь…
— Ведь там отец… Нельзя… Что подумают?!
— Меня бы позвала, коли нездоровилось, я бы за тебя пришла туда и всем сказала бы громко, что ты, мамочка, лежишь и не можешь выйти в залу.
— Да ведь прошло!.. Что ж теперь толковать?
— А то толковать, чтобы с тобой, мамаша, опять чего не случилось… Говорили все… и Авдотья Ивановна, и княгиня, и Брюсша, что ты должна беречь своё здоровье… не расстраиваться… Для нас жить, слышишь, мама, для нас! Папы нет… Ты нам должна заменить его. Береги же себя!