— Я не о себе осмеливаюсь докладывать вашему величеству, а дерзаю напомнить о несчастливце. На службу ваше величество вызвали из заточения, а за терпение безвинное не награждён.
Лик её величества заалел румянцем оживления.
— Виновата: чуть было не забыла. Спасибо, Андрей Иваныч: всегда нам напоминай о достойных людях. Пиши, секретарь: «Пожаловали мы Ивана Балакирева в офицерский чин, в Преображенскую гвардию, и быть при нас у поручений особенных. Дать ему триста дворов, где пожелает, и оклад отпускать из соляных денег… и сшить ныне же, в приказ, мундир, а во что обойдётся подать счёт для уплаты… из комнатного расхода».
— Написано и подписано! — через несколько минут произнесла цесаревна Елизавета Петровна.
Ушаков всё стоял в дверях и кланялся.
— Не надоумишь ли, Андрей Иваныч, ещё кого нужно чём пожаловать… из быв… по твоей части.
— Рази, ваше величество, помиловать изволите: из ссылки воротить взяточницу, как бишь её… Прости Господи… эти немецкие прозванья!.. Память-от не гораздо напоминает… вертится, а на язык не попадает… Полк… Волк… Болк… Балкину?
— Да, да… Правда… Пиши, Лиза: «Оказывая наше монаршее милосердие… повелеваем…»
— «Простирая монаршее милосердие и на впадших в проступки, снисходя к раскаянию…» — будет лучше, ваше величество, — на площадь выводили и вины паскудные читали… — высказался тоном ментора Андрей Иванович Ушаков, заслужив и на этот раз милостивую улыбку.
— Хорошо… напиши так… будет чувствительнее… Поправь: «…повелеваем Авдотью Балк из ссылки воротить и быть ей к нам… верною службою загладить прошлое…»