— Те, кому передавалось, — ответила княгиня.
— Да кто именно?
— Старый граф Толстой, старик Головкин да зять его.
— Так все четверо… Изрядно! И что ж они?
— Ржали, матушка, что мерины. А та, бессовестная, так и выворачивала всё.
— Недаром же я Павлушку да Головкина терпеть не могу?! А с тобой кто был?
— Племянница одна, Петра Толстого невестка; да я её при первых же словах выслала. Махнула рукой решительно, та и сама бежать. Так что окроме тех да меня больше не знаю кто бы слушал… А меня ввела за перегородку племянница, что мне и открыла-то про переносчицу. Как услышала я, и наказала ей: смотри, говорю, как пронюхаешь, что Анисья должна быть, — лети ко мне прямо и дай мне послушать, что она будет там распевать старым лешим да непутному подхалиму — Павлушке. Больше всех он, ваше величество, и трунил, и разные нахальства отпущал. Я издивилась даже бесстыдству Анисьи, как у ней язык только поворачивается?
Гнев государыни больше уже не поддавался сдерживанью и проявился во всей силе.
— Смотри же у меня, Аграфена! — крепко и больно схватила Екатерина за руку пересказчицу, с такою силою, какую было мудрено ожидать от неё. — Чтобы всё, что ты мне пересказала теперь, тут и умерло! А с теми я знаю что делать! С лгуньей — тоже расправлюсь так, что отобью охоту клепать скверности.
— Ваше величество!.. Коли бы не преданность к особе вашей побудила меня уличить пакостницу — что вы, подкравшись, сами подслушали, — верьте, язык бы мой не поворотился…