Накануне свадьбы на двор к Сару явился с пасмурным видом отец; почесывая щетину на давно не бритых щеках, он обратился к своему старшему сыну с тем, чтобы тот потом передал их разговор Сидоре и Луццу. Уставясь в землю, Нели начал:
— Годы пошли неурожайные, дети мои, и всем нам приходится туго. Видит Бог, как хотел бы я видеть вас всех на свадьбе сестры вашей Нарды. Но что говорят колокола Раффадали? Они говорят: «Деньги где? Деньги где? Деньги где?» Я роздал все и теперь гол, как Христос на распятии. Больше у меня нет ничего. Хотите верьте, хотите нет. Если придете вы, родственники невесты, то Питрину Чинквемани захочет, чтобы и его родичи были — те, что со стороны Трезы, знаете? — а между вами кошка пробежала, и потому ничего хорошего из этого не выйдет. Вот мы и порешили, что не будет ни их, ни вас. Будем только мы с Трезой со стороны, невесты и отец с матерью со стороны жениха. Хотите верьте, хотите нет.
Сару выслушал всю эту наверняка заранее заученную речь с потупленными, как у отца, глазами и так же, как он, держась за подбородок, наконец сказал:
— Ну что ж, отец. Хозяин ты, мы твоя кровь и плоть и, конечно, сделаем, как ты хочешь... но только, если тех тоже не будет. Иначе, — я говорю тебе это прямо, отец, — дело кончится плохо...
Старик, не подымая глаз, постоял еще немного, почесывая щетину, насупившись.
— Что касается меня, дети, то тем, другим, я тоже сказал не приходить, как говорю это вам.
— А если кто из них все же придет?
Старик не ответил. Его молчание ясно означало, что если с той стороны кто и будет, то он, право, не знает, как ему поступить.
— Ладно, отец, — сказал Сару. — Иди домой. Мы еще подумаем.
Проводив взглядом отца, который на ходу смущенно теребил двумя пальцами мочку левого уха, Сару вошел в дом. Тут он извлек из чересседельного мешка, подвешенного на гвозде, длиннющий нож — из тех, что называют «смерть свиньям», — вытащил из–под стола точило, окунул лезвие в воду, уселся на пороге дома и, положив камень на колени, принялся точить нож.