Тарара сперва отрицательно покачал головой, потом пояснил:
— Нет, ваша честь. Бедняжка покойница тоже не виновата. Всему виной одна эта... супруга кавалера Фьорики, которая нипочем не хотела оставить все шито–крыто, как было. Какого рожна, ваша честь, понадобилось ей закатывать такой скандал возле самого моего дома? Такой скандал, ваша честь, что камни мостовой — и те покраснели, глядя, как достойного, высокочтимого кавалера. Фьорику — а ведь мы все его знаем за такого — накрыли в одной рубашке, без штанов, в берлоге грязной крестьянки? Одному Богу известно, ваша честь, на что только не приходится нам идти ради корки хлеба!
Пока Тарара все это говорил дрожащим от волнения голосом, со слезами на глазах и прижимая к груди сцепленные в пальцах руки, в зале гремел неудержимый хохот, а многие просто корчились от смеха. Но даже сквозь этот смех председательствующий сумел уловить, что подсудимый своим заявлением придал делу новый, неожиданный для него оборот. Понял это и молодой адвокат, который увидел, как разом рушилась вся придуманная им система защиты. Он повернулся к обвиняемому и стал делать ему предостерегающие знаки.
Но было слишком поздно. Председательствующий, неистово потрясая колокольчиком, задал подсудимому вопрос:
— Так вы признаете, что знали о связи вашей жены с кавалером Фьорикой?
— Синьор председатель, — вмешался защитник, вскочив с места, — извините... но так я... так я...
— Что так, так?.. — прервал его окрик председательствующего. — Я же обязан немедленно все уточнить!
— Я протестую против вашего вопроса, синьор председатель.
— Протестовать вы не имеете никакого права, синьор адвокат! Допрос веду я!
— В таком случае я слагаю с себя обязанности защитника.