Обычно профессор Гори был довольно терпелив со старой служанкой, которая работала у него около двадцати лет. Но сегодня в первый раз в жизни ему предстояло надеть фрак, и это вывело его из равновесия.
Сама мысль, что такая чепуха способна сломить столь сильный дух, чуждый мирской суеты и погруженный в заботы высшего порядка, — сама эта мысль возмущала его. Как мог он согласиться напялить эту дурацкую штуку, предписанную нелепым обычаем для всех тех случаев, когда жизнь обманывает себя самое иллюзорными радостями празднеств!
И потом — Господи, ведь он же толстый, как бегемот, как допотопное чудище!
Профессор тяжело пыхтел и бросил испепеляющие взгляды на служанку, а она, маленькая и пухленькая, похожая на мягкий тючок, не сводила глаз с тучного своего хозяина и, ослепленная его блеском, не замечала, как жалко выглядит все вокруг — потрепанные книги, старомодная дешевая мебель, вся неприглядная обстановка неубранной, полутемной комнатки.
Понятно, это был чужой фрак. Гори взял его напрокат. Приказчик из соседней лавки принес целую охапку фраков, на выбор. И теперь, прищурив глаз и снисходительно усмехаясь, — ни дать, ни взять arbiter elegantiarum (Арбитр изящества (лат.).) — он рассматривал несчастного учителя, заставлял его поворачиваться то тем, то другим боком — «Pardon! Pardon!» — и время от времени решительно изрекал, встряхивая чубом:
— Не то.
Учитель пыхтел и отирал пот.
Уже примерили восемь фраков... девять фраков... целую груду фраков. Один теснее другого! А тут еще воротничок — как будто затягивают петлю! И эта манишка совсем измялась и вылезает из жилета! И белый крахмальный галстук, его надо завязать, а Бог его знает, как это делается!
В конце концов приказчик милостиво изрек:
— Вот этот ничего себе. Лучше не подберем, поверьте, синьор.