Оба молчали.
Услышав, как плачет Папия, Чимино, все так же не поворачивая головы, протянул руку и тихонько похлопал его по колену.
Так они и сидели, внезапно сближенные острой горечью всего, что пережили по обоюдной вине; и горечь эта порождала в них, быть может всего на мгновение, безысходную жалость, не приносившую утешения ни тому, ни другому.
ПРАХ (Перевод С. Бушуевой)
Сущее наказание для своих племянников, которые, однако же, должны были сильно его любить, раз уж терпели даже после того, как сняли с него последнюю рубашку, синьор Федерико Бьёбин, или, как его называли, дядя Фифо, — маленький человечек с лысой грушевидной головкой и острой мышиной мордочкой, на которой топорщились десятка два — по десятку с каждой стороны — жестких крашеных волосков, подымался обычно затемно и сразу же начинал тихонько шастать по дому, сопя, отхаркиваясь, гримасничая, словно желая доставить постоянное упражнение своему востренькому носику и губам, оснащенным теми самыми двумя десятками волосков, и шастал до тех пор, пока все вдруг не просыпались от грохота мисок, валившихся в кухне с сушилки, или ящиков, один за другим рушившихся в кладовке.
Сбегались все — кто в рубашке, кто в пижаме, кто в нижней юбке.
— Дядя, что ты делаешь? Что случилось? Отвечал он обычно самым неожиданным образом:
— Ничего. Вы чувствуете, какая все–таки идет вонь от этой старой мебели?
Словно весь этот шум произвел не он и словно он его вообще Даже не слышал: спокойно и как бы утомленно он еще замечал, как было здесь тихо до их прихода.
Не проходило и дня без чего–нибудь вроде этого. И самое интересное, что все эти его дурацкие выходки, раздражавшие племянников и служанок до того, что их. буквально трясло, он рассматривал как свои им услуги. Он способен был целый день проторчать на кухне, нарезая бумагу полосками и пытаясь склеить ими разбитое стекло в< дверях, выходивших на какое–то подобие террасы, где была расположена ужасно воняющая уборная. Кухарка была вне себя.