Он отрицательно покачал головой и сделал мне знак обождать.
— Вслушайся получше, — прибавил он тихо. — Как только все три колокола перестанут звонить, последний — самый маленький, самый серебристый — робко ударит еще три раза. Вот... слушай внимательно!
И в самом деле, вдали, в тишине, послышались три негромких удара — динь–динь–динь: то был робкий серебристый голос небольшого колокола, и блаженный звук трех этих ударов медленно растаял в золотом сиянии ранних сумерек.
— Ты слышал? — спросил Меола. — Эти три удара возвещают счастливому смертному: «Я помню о тебе!»
Я снова обернулся и посмотрел на него. Он мечтательно прикрыл глаза и поднял голову. Густая курчавая борода оттеняла его бычью шею, белую, точно слоновая кость.
— Марко! — воскликнул я, схватив его за руку.
Тогда он разразился смехом, потом нахмурил брови и пробормотал:
— Я приношу себя в жертву, друг мой, я приношу себя в жертву! Но можешь быть твердо уверен, что отцы лигурийцы не возвратятся в Монтелузу.
После этого он погрузился в долгое молчание.
Какая связь могла существовать между этими тремя ударами колокола, говорившими: «Я помню о тебе!» — и возвращением отцов лигурийцев в Монтелузу? И на какую такую жертву решился Меола, дабы помешать им возвратиться?