Клеопатра Николаевна встретила графа в зале и ввела его в гостиную. На тех же самых широких креслах, как и при посещении Эльчанинова, сидел Задор-Мановский. При входе графа он встал, поклонился и опять сел на прежнее место. Гость и хозяйка уселись на диване. Граф начал разговор о бале, который намерен был дать и на котором Клеопатре Николаевне предстояло быть хозяйкою. Он думал этим вызвать вдову на любезность, но Клеопатра Николаевна конфузилась, мешалась в словах и не отвечала на вопросы, а между тем была очень интересна: полуоткрытые руки ее из-под широких рукавов капота блестели белизной; глаза ее были подернуты какою-то масляною и мягкою влагою; кроме того, полная грудь вдовы, как грудь совершенно развившейся тридцатилетней женщины, покрытая легкими кисейными складками, тоже производила свое впечатление. Граф начинал таять. Задор-Мановский, ни слова не проговоривший, но в то же время, кажется, внимательно следивший за гостем и хозяйкой, вдруг встал и взялся за картуз.
- Куда же? - спросила с живостью Клеопатра Николаевна.
- Домой! - отвечал Мановский.
В лице его было видно что-то вроде улыбки.
- Посидите, - проговорила вдова.
Мановский, не отвечая, поклонился графу и вышел.
Клеопатра Николаевна как будто ожила.
- Слава богу! - сказала она, не могши удержать радостного движения.
- Как я рад, что вы разделяете со мною одно чувство к этому человеку! заметил Сапега.
- Ах, да... - произнесла Клеопатра Николаевна, - я до того его ненавижу, что не могу ни думать, ни говорить ничего при нем.