- Вздор, - говорит, - дядюшка, просто шаль, - полторы тысячи целковых за четверку.
- Деньги хорошие, - говорю, - и полторы тысячи целковых не очень дешево.
- Помилуйте, дядюшка, - возражает он мне, - да вы рассудите: лошади все кровные, одна другой вершком ни выше, ни ниже, масть в масть; а как съезжены, вы посмотрели бы! Мне вчера только привели их, сегодня я заложил и поехал. Поверьте мне, говорит, дядюшка, я кавалерист и в лошадях знаток; стоит мне только эту четверку в Москву свести, я за нее меньше четырех тысяч серебром не возьму.
- Можно взять и меньше, - говорю я на это, и тут же к слову спрашиваю: - А что это, Дмитрий Никитич, говорю, какой у тебя кучер? Я что-то его не знаю. Из жениного имения, что ли?
- Нет, - говорит, - это нанятой, чудный малый; одна посадка, посмотрите, чего стоит... толстяк-то какой!
- Что же ты, - говорю, - ему платишь?
- Десять целковых в месяц.
- Да, - говорю, - десять же, однако, целковых!.. Цена петербургская; а кажется, для деревни это лишнее. У покойного отца твоего хороший был кучер и к лошадям очень привязанный.
- Ну, что это, дядюшка, за кучер? Ему на косульницах ездить, а не на кровных лошадях. Он к этим львам и подойти не посмеет, да и дурак какой-то! Я ему велел возить солому да воду в хлев.
Не хотел его тут оспаривать, потому что он уж не молоденький офицер, а женатый, муж, семьянин.