- Не сорок же человек, дядюшка, как, например, в моей дворне, из которых у меня ни одного нет в прислуге.
- Это уж, - говорю, - твое распоряженье, а они очень могли бы быть в прислуге; ну, а прочие в этом числе, конечно, старый да малый, тут, я думаю, старые слуги и служанки твоего отца или их дети, куда их девать? Или потом мужик какой-нибудь бессемейный от старости или за хворостью обеднеет, его берут в дворню; вот ведь как дворни большие составляются: почти по необходимости.
- Стало быть, дядюшка, это богадельня?
- Как хочешь, - говорю, - называй, только не тяготись дворней. Это, по-моему, грех; не разбогатеешь этим.
- Однако, - говорит, - дядюшка, при двухстах душах богадельня на сорок человек велика. Впрочем, я о полевом хозяйстве упомянул только для примера, чтобы показать вам, как оно при отце было безрасчетно; я на него и вниманья не буду обращать, не стоит труда; пусть оно идет, как шло, лишь бы денег от меня не требовало; но у меня другое в виду, здесь золотое дно - фабричное производство; вот здесь в чем капитальная сила именья заключается.
- У отца твоего, - говорю, - был кирпичный завод, была и мельница, ты же все это уничтожил.
- Ну что, дядюшка, об этом вздоре говорить: кирпичный завод, на котором пять тысяч кирпичу выделывалось, и мельница, приносившая в год сто рублей и сто раз в год ломавшаяся; тут может быть устроено что-нибудь посерьезнее.
- Что же такое, - говорю, - посерьезнее?
- Сию секунду-с объясню, - отвечает он мне с этаким одушевлением, так что даже встал с дивана и начал ходить по комнате. - Известно ли, - говорит, - вам, почтеннейший дядюшка, что у меня две тысячи десятин лесу? Это ведь капитал, согласны с этим? Но какие же проценты получаю с этого капитала, не угодно ли вам знать? Ни больше, ни меньше, как со старых моих сапогов.
- Что же делать! - говорю. - Сплавов здесь нет.