Лизавета. Говорила... пытала ему по вашим словам лгать, так разве верит тому?
Золотилов (Лизавете). Каким же это образом он тиранить тебя хочет? (Чеглову.) Elle est tres jolie [Она очень красива (фр.).].
Лизавета. Не знаю, судырь... Только то, что оченно опасно, теперь третью ноченьку вот не спим: как лютый змей сидит да глядит мне в лицо, словно умертвить меня собирается, - оченно опасно!
Чеглов. Это ужасно, ужасно!
Бурмистр. Как же это может он сделать? Владимирка-то у нас указана про всех этаких, - знает то.
Лизавета. Что ему то?.. Кабы он был человек легкий: сорвал с своего сердца, да и забыл про то; а он теперь, коли против какого человека гнев имеет, так он у него, как крапива садовая, с каждым часом и днем растет да пуще жжется.
Золотилов. Скотина какая, скажите!
Чеглов разводит только руками.
Бурмистр. Это доподлинно так-с: человек ехидный!.. У нас и вообще народ грубый и супротивный, а он первый на то из всех них. Какой-нибудь год тогда в деревне жил, так хоть бросай я свою должность: на миру слова не давал мне сказать; все чтоб его слушались и по его делали.
Лизавета. Теперь главное то, барин, пужает он меня, что в Питер меня и с младенцем увезти ладит; а пошто мы ему?.. Чтобы мученья да притесненья терпеть от него!