Ананий Яковлев (с трудом сдерживая себя). Послушай, Калистрат Григорьев, смеяться ли ты надо мной пришел с этими дураками, али совсем уж меня до худова довести хочешь, - скажи ты мне только одно?
Бурмистр. Нечего мне тебе сказывать! Я уж пел тебе свою песню-то: колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может, невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и стерпеть того не хочешь, да что ты за король-Могол такой великий?
Ананий Яковлев. Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить, как понимать себя.
Бурмистр. Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я имею... (Обращаясь к мужикам.) Барин, теперича, приказал с ответом всей вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так барин за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все единственно, как и я же, отвечать за то будете.
Между мужиками говор.
Федор Петров. Почто ж мы отвечать за то будем, коли ничем тому не причиной?
Выборный. Господин, значит, помилуйте! Сам волен теперь: что прикажут, то мы и сделаем.
Кривой мужик. Известно, что - господская воля.
Рябой мужик. Не уйдешь от нее тоже, паря, никуда.
Давыд Иванов. Кабы мы теперь супротивники, что ли, какие были, ну так то бы дело было.