Когда сын, наконец, объявил еще раз и окончательно, что поедет в Москву, он отнесся уж к нему каким-то даже умоляющим голосом:
- Позволь мне, по крайней мере, проводить тебя!
- Ни за что! - воскликнул Павел опять раздраженным голосом. - Я нисколько не хочу вас стеснять собой!
- Да ты меня больше стеснишь: я измучусь, думая, как ты один поедешь!
- А я еще больше измучусь, - сказал Павел, - если вы поедете со мной, потому что вам надобно быть в деревне.
Павел, по преимуществу, не желал, чтобы отец ехал с ним, потому что все хоть сколько-нибудь близкие люди опротивели ему, и он хотел, чтобы никто, кроме глупого Ваньки, не был свидетелем его страданий.
Полковник, начавший последнее время почти притрухивать сына, на это покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко еще не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов не было: ему казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!.. Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало перед глазами старика.
- Да, знаю, знаю, за тебя мне бог все это мстит! - говорил он, кивая своему видению, как бы старому приятелю, головой...