Кергель теперь был заседателем земского суда в уездном городке и очень обрадовался Вихрову.
Здесь я не могу умолчать, чтобы не сказать несколько добрых слов об этих двух знакомых моего героя. В необразованном, пошловатом провинциальном мирке они были почти единственными представителями и отголосками того маленького ручейка мысли повозвышеннее, чувств поблагороднее и стремлений попоэтичнее, который в то время так скромно и почти таинственно бежал посреди грубой и, как справедливо выражался Вихров, солдатским сукном исполненной русской жизни. Живин, например, с первого года выписывал "Отечественные Записки"[75], читал их с начала до конца, знал почти наизусть все статьи Белинского; а Кергель, воспитывавшийся в корпусе, был более наклонен к тогдашней "Библиотеке для чтения" и "Северной Пчеле"[76]. На своих служебных местах они, разумеется, не бог знает что делали; но положительно можно сказать, что были полезнее разных умников-дельцов уж тем, что не хапали себе в карман и не душили народ. Их любовь к литературе и поэзии все-таки развила в них чувство чести и благородства.
Вихров, сам не давая себе отчета, почему, очень обрадовался, что с ними встретился.
- В деревню совсем приехали - поселились, - говорил ему вежливо Кергель.
- В деревню-с, - отвечал Вихров.
- Я думал, брат, ехать к тебе, напомнить о себе, - говорил Живин, - да поди, пожалуй, не узнаешь!
- Как это возможно! - вскричал Вихров.
- Однако приезд нашего дорогого гостя надобно вспрыснуть шампанским! говорил Кергель.
Он любил выпить, и выпить только этак весело, для удовольствия.
- Выпьем! - подтвердил и Живин, который тоже любил выпить, но только выпить солидно.