- Благодарю вас, барин, - сказала Груша и, схватив его руку, поцеловала ее.
- Отчего ж ты не хочешь сказать, что любишь меня? - спросил он, привлекая ее к себе.
- Разве я смею, барин, любить вас, - говорила Груша, потупляя глаза.
- Ничего, смей! - говорил Вихров и хотел было опять привлечь ее к себе, но в это время вошел Иван.
Груша поспешила отвернуться от барина.
Иван сердито посмотрел и на нее и на господина и все время, до самого отъезда, не выпускал их из виду.
XX
ПЕТЕРБУРГ
1848 год был страшный для литературы[89]. Многое, что прежде считалось позволительным, стало казаться возмущающим, революционным, подкапывающим все основы государства; литераторов и издателей призывали и делали им внушения. Над героем моим, только что выпорхнувшим на литературную арену, тоже разразилась беда: напечатанная повесть его наделала шуму, другой рассказ его остановили в корректуре и к кому-то и куда-то отправили; за ним самим, говорят, послан был фельдъегерь, чтобы привезти его в Петербург. Бодрствующая над его судьбой Мари тотчас же почти после отправки к нему письма смутно услышала об этом. Она посылала было мужа узнать что-нибудь поподробнее об том, но он, по обыкновению, ничего не узнал. Мари истерзалась душою; она недоумевала, послать ли ей к Вихрову эстафет или нет - и от этого не спала все ночи и очень похудела. Евгений Петрович заметил это и сказал ей:
- Что это, друг мой, ты такая расстроенная?