- Ах, пожалуйста, будь осторожен! - подхватила Мари. - И не вздумай откровенничать ни с каким самой приличной наружности молодым человеком и ни с самым почтенным старцем: оба они могут на тебя донести, один из выгоды по службе, а другой - по убеждению.
Мари давно уже и очень сильно возмущалась существующими порядками, а последние действия против литературы и особенно против Вихрова за его правдивые и честные, как ей казалось, сочинения вывели ее окончательно из себя. Муж ее в этом случае совершенно расходился с ней в мнениях и, напротив, находил все действия против литературы прекрасными и вызываемыми, как он где-то подслушал фразу, "духом времени".
- Ты это говоришь, - возражала ему Мари, - потому что тебе самому дают за что-то кресты, чины и деньги, а до других тебе и дела нет.
- Почему же мне дела нет? - сказал генерал, более всего уколотый словами: дают за что-то кресты и чины.
- А потому, что ты эгоист; мы с тобой были в страшное время в Париже, когда тушили революцию, и там не было такого террора.
- Ах, сделай милость, не было! - воскликнул генерал. - Как этих негодяев-блузников Каваньяк[91] расстреливал, так только животы у них летели по сторонам...
- А вот он за это и не усидит!
- Посмотрим! - говорил генерал.
- Не усидит! - повторяла Мари и, чтобы не сердить себя больше, уходила в свою комнату.
Вихров ехал к Абрееву с весьма тяжелым и неприятным чувством. "Как-то примет меня этот барчонок?" - думал он.