Юлия Матвеевна, конечно, хотела сказать: "будет ли ей счастье", и вместо "друг мой" - "другую мою дочь", вместо "Егорыча" - "Егора Егорыча", но у нее не выходило этого.
Андреюшка на эти слова адмиральши как-то ухарски запел: "Исайя, ликуй! Исайя, ликуй!" - потрясая при этом то в одну сторону, то в другую головой, и долго еще затем продолжал на весьма веселый напев: "Исайя, ликуй! Исайя, ликуй!"
- Давно таким радостным не был... благословляет, значит! - отозвалась стоявшая несколько в стороне сестра Андреюшки, младшая ему, но похожая на него, и по званию своему девица.
Gnadige Frau больше всего поразили глаза Андреюшки - ясные, голубые, не имеющие в себе ни малейшего оттенка помешательства, напротив, очень умные и как бы в душу вам проникающие; а доктор глядел все на цепь; ему очень хотелось посмотреть под мышки Андреюшке, чтобы удостовериться, существуют ли на них если не раны, то, по крайней мере, мозоли от тридцатилетнего прикосновения к ним постороннего твердого тела. Андреюшка между тем так же весело, но уже другое пел: "Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся!" Далее он заметно утомился.
- Устал, батюшка, голубчик мой! - сказала ему сестра.
Андреюшка однако ничего на это не ответил, но зато Егор Егорыч спросил ее:
- Может быть, нам пора?
- Пора!.. - шепнула ему та.
Сверстову, к его удовольствию, удалось наконец, когда он зашел сбоку к Андреюшке, через расстегнутую рубаху того заглянуть под мышки юродивому, причем он не увидел ни малейшего пятнышка.
"Вот это чудо настоящее!" - подумал Сверстов про себя.