По отбытии начальника губернии и молодого управляющего из конторы, помощник почтмейстера принялся ругать почтальона, носившего расписку:
- Дурак и дурак! Я вот скажу Борису Михайлычу, что ты бухнул!
Почтальон и сам уж понимал, что он бухнул.
Слушавший это бухгалтер конторы - большой, должно быть, философ почесал у себя в затылке и проговорил, усмехнувшись:
- Мы плакались и жаловались на чурбана, а Юпитер вместо него, видно, прислал нам журавля!
Пока все это происходило, Екатерина Петровна поселилась с мужем в принадлежащей ей усадьбе Синькове и жила там в маленьком флигеле, который прежде занимал управляющий; произошло это оттого, что большой синьковский дом был хоть и каменный, но внутри его до такой степени все сгнило и отсырело, что в него войти было гадко: Петр Григорьич умышленно не поддерживал и даже разорял именье дочери. Впрочем, Катрин была рада такому помещению, так как ее Валерьян, по необходимости, должен был все время оставаться возле нее. Смерть отца, по-видимому, весьма мало поразила Катрин, хотя она и понимала, что своим побегом, а еще более того смыслом письма своего, поспособствовала Петру Григорьичу низойти в могилу; на Ченцова же, напротив, это событие вначале, по крайней мере, сильно подействовало.
- Боже мой! - воскликнул он в ужасе. - Еще и еще смерть!
Катрин неприятно было это слышать.
- Я не понимаю тебя! Неужели ты этими словами оплакиваешь смерть Людмилы или жены твоей! - проговорила она с легким укором и вместе с тем смотря жгучим и ревнивым взором на Ченцова.
- О, я оплакиваю также и смерть отца твоего! - отвечал Ченцов.