Жандармский полковник, весьма благообразный из себя и, должно быть, по происхождению поляк, потому что носил чисто польскую фамилию Пшедавский, тоже не замедлил посетить Екатерину Петровну. Она рассказала ему откровенно все и умоляла его позволить не начинать дела.
- Я не имею права ни начинать, ни прекращать дел, - пояснил ей вежливо полковник, - а могу сказать только, что ничего не имею против того, чтобы дела не вчинали: наша обязанность скорее примирять, чем раздувать вражду в семействах!
- Кроме того, полковник, - продолжала Катрин, тем же умоляющим тоном, я прошу вас защитить меня от мужа: он так теперь зол и ненавидит меня, что может каждую минуту ворваться ко мне и наделать бог знает чего!
- Защитить вас от этого решительно вне нашей власти!.. Вот если бы от вас была жалоба, тогда господина Ченцова, вероятно бы, арестовали.
- Я точно то же докладывал Катерине Петровне, - вмешался в разговор опять-таки присутствовавший при этом объяснении управляющий.
- Дела вести я не хочу - вы это слышали, как я говорила губернатору, и должны понимать, почему я этого не желаю! - сказала тому с оттенком досады Катрин.
Тогда Тулузов обратился к жандармскому штаб-офицеру.
- В таком случае, господин полковник, - сказал он, почтительно склонив голову, - не благоугодно ли будет вам обязать, по крайней мере, господина Ченцова подпискою, чтобы он выехал из имения Катерины Петровны.
- Это скорее может сделать губернатор и губернский предводитель, чем я: мы только наблюдаем, но никогда ничем не распоряжаемся, - ответил ему полковник.
- О, если так, то я напишу губернатору, которого я считаю решительно своим благодетелем! А губернский предводитель теперь, говорят, князь Индобский?