- Прелесть!.. Прелесть что такое!.. Но к чему однако все это сводится?.. Ба!.. Вот что!.. Поздравляю, поздравляю вас!.. - говорил он, делая Людмиле ручкой.
Та несколько рассердилась на него.
- Но что же вы намерены отвечать на сие письмо? - заключил Ченцов.
- Вы, я думаю, должны это знать!.. - произнесла Людмила, гордо подняв свою хорошенькую головку.
Ченцов самодовольно усмехнулся.
- Но вы, однако, обратите внимание на бесценные выражения вашего обожателя! - продолжал он. - Выражение такого рода, что ему дана, по воле провидения, страсть Аббадоны!.. Ах, черт возьми, этакий плюгавец - со страстью Аббадоны!.. Что он чает и жаждет получить урок смирения!.. Прекрасно!.. Отказывать ему в этом грешно!.. Дайте ему этот урок, и хорошенький!.. Терпите, мол, дедушка; терпели же вы до пятидесяти лет, что всем женщинам были противны, - потерпите же и до смерти: тем угоднее вы господу богу будете... Но постойте: где же его перчатки?.. Покажите мне их!
- Не покажу!.. Над этим нельзя так смеяться!.. - проговорила Людмила и начала довольно сердитой походкой ходить по комнате: красивый лоб ее сделался нахмурен.
- Все равно, я сегодня видел эти перчатки, да мне и самому когда-то даны были такие, и я их тоже преподнес, только не одной женщине, а нескольким, которых уважал.
Тактика Ченцова была не скрывать перед женщинами своих любовных похождений, а, напротив, еще выдумывать их на себя, - и удивительное дело: он не только что не падал тем в их глазах, но скорей возвышался и поселял в некоторых желание отбить его у других. Людмила, впрочем, была, по-видимому, недовольна его шутками и все продолжала взад и вперед ходить по комнате.
- Подойдите ко мне, птичка моя! - заговорил Ченцов вдруг совершенно иным тоном, поняв, что Людмила была не в духе.