- Ах, нет, застрелился! - поправила ее сентиментальным голосом косая дама.
- Так, так, так! - басила богомолка. - Ой, я больно натоптала снегом, вон какая лужа течет из-под меня! - добавила она, взглянув на пол, по которому в самом деле тек целый поток от растаявшего снега, принесенного ею на сапогах.
- Ничего, рассказывайте! - успокоила ее тем же чувствительным тоном косая дама и, чтобы возбудить старуху к большей откровенности, налила ей еще рюмку, которую та, произнеся: "Христу во спасение!", выпила и, закусив кусочком сахару, продолжала:
- Плеха-то баринова тоже померла; ишь, дьяволице не по нутру пришлось, как из барынь-то попала опять в рабы!
- Марья Егоровна, как же это вы так выражаетесь! - остановила богомолку косая дама. - Она любила его.
- Пожалуй, люби! Ишь, псицы этакие, мало ли кого они любят.
- Но неужели же вы сами никогда не любили?
Старуха на это отрицательно и сердито покачала головой. Что было прежде, когда сия странная девица не имела еще столь больших усов и ходила не в мужицких сапогах с подковами, неизвестно, но теперь она жила под влиянием лишь трех нравственных двигателей: во-первых, благоговения перед мощами и обоготворения их; во-вторых, чувства дворянки, никогда в ней не умолкавшего, и, наконец, неудержимой наклонности шлендать всюду, куда только у нее доставало силы добраться.
- А сама Катерина Петровна здорова? Ничего с ней не было после ее потери? - продолжала расспрашивать косая дама.
- Что ей делается? Барыня богатая! - почти что лаяла богомолка. - Замуж вышла за своего управляющего...