- Они очень любят слушать ваше пение! - пояснила гувернантка-француженка.
- Ja, ja![175] - подтвердила и немка.
- Ну, оставайтесь, сидите только смирно! - разрешила Аграфена Васильевна.
- А меня, тетенька, тоже не прогоняйте! - проговорил школьническим тоном Углаков.
- Зачем мне тебя, чертеночка, прогонять? - сказала ему опять с нежностью и собрав немного свои мясистые губы Аграфена Васильевна.
Лябьев, сев за фортепьяно, взял громкий аккорд, которым сразу же дал почувствовать, что начал свое дело мастер. Аграфена Васильевна при этом, по своей чуткой музыкальной природе, передернула плечами и вся как бы немножко затрепетала. Лябьев потом перешел к самому аккомпанементу, и Аграфена Васильевна запела чистым, приятным сопрано. Чем дальше она вела своим голосом, тем сильнее и сильнее распалялся ее цыганский огонь, так что местами она вырывалась и хватала несколько в сторону, но Лябьев, держа ее, так сказать, всю в своем ухе, угадывал это сейчас же и подлаживался к ней.
Дети при этом совсем притихли. Француженка подняла глаза к небу, а Углаков только потрясал головой: видимо, что он был в неописанном восторге.
Но Лябьев вдруг перестал играть.
- Что? Не до того, видно! - сказала ему укоризненным голосом Аграфена Васильевна.
- Да, не до того! - отвечал Лябьев.