- Когда и чем ты загубил меня? - воскликнула Сусанна Николаевна.
- Тем, что ты все больна, - бормотал все Егор Егорыч.
- Нет, нет, - отвечала ему торопливо Сусанна Николаевна, - ты не думай нисколько, что я больна... Будь прежде всего покоен за меня; ты нужен еще для многих добрых дел, кроме меня...
- Я нужен для одного только дела, чтобы искупить кровь Валерьяна и обличить убийцу, возвеличенного теперь Москвой.
- Сделай это сначала, а потом я поговорю с тобой о самой себе, продолжала как бы невольно проговорившаяся Сусанна Николаевна.
- Но что ж ты будешь говорить со мной? - снова воскликнул Егор Егорыч с беспокойством.
- Да я теперь еще и не знаю, что такое буду тебе говорить! - ответила Сусанна Николаевна и вдруг, чего она никогда прежде не делала, встала и ушла к себе наверх.
Егор Егорыч остался совсем огорченный и надломленный. Он уже понял, что у Сусанны Николаевны есть тайные и большие страдания и что он причиной сих страданий.
IX
Марфиных вновь постигнуло хоть и ожидаемое, но все-таки горе. Юлия Матвеевна, бывшая последнее время очень слаба, кончила, наконец, свою печальную жизнь, и тут неприятнее всего было, что смерть ее ускорилась по милости ее горничной, дуры Агапии, которая напугала Юлию Матвеевну. Случилось это таким образом: Сверстов и gnadige Frau, знавшие, конечно, из писем Марфиных о постигшем Лябьева несчастии, тщательно об этом, по просьбе Сусанны Николаевны, скрывали от больной; но в Кузьмищево зашла за подаянием всеобщая вестовщица, дворянка-богомолка, успевшая уже сошлендать в Москву, и первой же Агапии возвестила, что зятек Юлии Матвеевны, Лябьев, за картами убил генерала и сидит теперь за то в тюрьме. Агапия, по своей чувствительной натуре, разахалась, разревелась и, прямо бросившись к своей госпоже, прокричала ей: