- Это хорошо! - согласился отец Василий.
- Должны быть трудолюбивы, - продолжала та.
- А это еще лучше того!.. Потом-с? - выпытывал отец Василий gnadige Frau.
Но она была не из тех дам, чтобы сробеть и спасовать в области нравственных и религиозных вопросов.
- Потом, - отвечала она даже с маленьким азартом, - делать добро, любить прежде всего близких нам, любить по мере возможности и других людей; а идя этим путем, мы будем возвращать себе райский луч, который осветит нам то, что будет после смерти.
- Ну-с, - полувоскликнул на это уже отец Василий, - такого освещения, сколько мне известно, не дано было еще никому, и скажу даже более того: по моим горестям и по начинающим меня от лет моих терзать телесным недугам, я ни о чем более как о смерти не размышляю, но все-таки мое воображение ничего не может мне представить определительного, и я успокоиваюсь лишь на том, во что мне предписано верить.
- И верьте!.. Это очень хорошо с вашей стороны, - произнесла gnadige Frau, как бы поучавшая отца Василия, а не он ее.
- Но сами вы чему верите? - сказал он ей с прежней ядовитостью.
- Я верю, - объяснила gnadige Frau со своей обычной точностью, - что мы, живя честно, трудолюбиво и не делая другим зла, не должны бояться смерти; это говорит мне моя религия и масонство.
- Знаю, что это говорится, но только человек-то этим весь не исчерпывается; опять привожу в доказательство себя же: мысленно я не страшусь смерти; но ее боится мой архей и заставляет меня даже вскрикивать от страха, когда меня, особенно последнее время, как-нибудь посильнее тряхнет в моей колымажке, в которой я езжу по приходу.