Егор Егорыч выразил на лице своем недоумение: ни о каком Калмыке он не слыхал и подозревал в этом случае другое лицо, а именно - общего врага всей их родни Тулузова, который действительно по неудержимой, злой натуре своей, желая отомстить Марфину, обделал через того же члена Управы, французишку, что дело Лябьева, спустя три дня после решения, было приведено в исполнение.
- Хорошо, что подали, - продолжала Аграфена Васильевна. - А у меня с вами другой еще есть общий приятель, Петруша Углаков, - присовокупила она не без умысла, кажется.
- О, да! - произнес с оттенком удовольствия Егор Егорыч.
- Я ведь, батюшка, хоть по мужу-то сенаторша, а родом цыганка. Вы, я думаю, слыхали обо мне: Груня тут когда-то в Москве была? Это я! - толковала Аграфена Васильевна.
- Слышал о вас; но слыхать вас не слыхал! - отвечал ей Егор Егорыч.
- Где уж вам по нашим кабакам и трактирам нас слушать! А вот Петруша ездит ко мне, и поем мы с ним иногда, а что мы в Аркаше-то потеряли господи ты, боже мой!
Сусанна Николаевна, продолжавшая идти под руку с мужем, вдруг спросила несколько боязливым голосом Аграфену Васильевну:
- А вы имеете о Петре Александрыче известия: он уехал в Петербург и, говорят, болен там?
- Да то-то, что не имею, - не пишет. Может, что и умер! - отвечала та.
Сусанна Николаевна так затрепетала при этом, что Егор Егорыч, шедший с ней под руку, почувствовал это и спросил: