Инвалидный поручик пришел в негодование.
- Возможно ли это, - воскликнул он, - когда карабинерные офицеры считаются лучшими в армии, почти те же гвардейцы?!
- Это совершенно справедливо, - подхватил Аггей Никитич (у него при этом на губах была уже беленькая пенка), - а потому я прошу вас, как честного офицера, быть моим секундантом и передать от меня господину камер-юнкеру вызов на дуэль.
- К вашим услугам! - отвечал поручик, приподняв свои с желтой суконной рогожкой эполеты и с гордо-довольным выражением в лице: он хоть был не из умных, с какой-то совершенно круглой головой и с таковыми же круглыми ушами, но не из трусливых.
- Дуэль насмерть, понимаете? - продолжал Аггей Никитич. - Так что если он промахнется и я промахнусь, опять стреляться до тех пор, пока кто-нибудь из нас не будет убит или смертельно ранен!.. Понимаете?.. Или он, или я не должны существовать!
- Понимаю-с! - подхватил поручик. - Если вас он убьет, я его вызову! Не смей он оскорблять чести русских офицеров!
- Отлично! - одобрил Аггей Никитич. - Я сейчас уеду, и вот вам записка от меня к господину камер-юнкеру! - заключил он и, отыскав в кармане клочок бумаги, написал на нем карандашом дрожащим от бешенства почерком:
"Вам угодно было обозвать меня и всех других офицеров карабинерного полка, к числу которых я имел честь принадлежать, ворами фруктов на балах, и за это оскорбление я прошу вас назначить моему секунданту час, место и оружие".
Передав эту записку поручику, Аггей Никитич уехал. Приглашенный им секундант не замедлил исполнить возложенное на него поручение, и, тотчас же отыскав камер-юнкера, пригласил его сойти в бильярдную, и вручил ему послание Аггея Никитича, пробежав которое, петиметр нисколько не смутился.
- Все это оченно прекрасно-с, - сказал он, - но у меня нет секунданта, и я, не зная здесь никого, не знаю, к кому обратиться; а потому не угодно ли вам будет приехать ко мне с этим вызовом в Москву, куда я вскоре уезжаю.