- Это одна полька, прелестнейшее и чудное существо; но, как все польки, существо кокетливое, чего я не понял, или, лучше сказать, от любви к ней, не рассудив этого, сразу же изломал и перековеркал все и, как говорится, неизвестно для чего сжег свои корабли, потом, одумавшись и опомнившись, хотел было воротить утраченное счастие, но было уже поздно. Она очень натурально оскорбилась на меня и уехала с одним семейством в деревню, а я остался один, как этот дуб[113], про который поется, что один-один бедняжечка стоит на гладкой высоте.
- И вы в миссионерстве хотите утопить ваше горе? - проговорила с участием Муза Николаевна.
- Постараюсь, если только возможно, - отвечал, вздохнув, Аггей Никитич.
- Но куда же именно вы поедете? - расспрашивала Муза Николаевна.
- В Сибирь, вероятно.
- Но что же вы будете там делать?
- Буду творить волю пославших мя! - произнес Аггей Никитич многознаменательно. - Мне, впрочем, лучше об этом не говорить, а я поспешу исполнить приказание Александра Яковлевича, который поручил мне спросить вас, провезут ли тело Егора Егорыча через Москву?
- Непременно; иначе нельзя проехать в Кузьмищево, - отвечала Муза Николаевна.
Аггей Никитич при этом потер себе лоб.
- В таком случае Александр Яковлевич, у которого я теперь живу, предполагал бы устроить торжественную встречу для бренных останков, всем дорогих, Егора Егорыча.