- Хорошо!.. - проговорил Бегушев, отнимая руку. - Я теперь пойду домой и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую, удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних словах опять встрепенулась.
- Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу... Я не стою большего... произнесла она.
- Если хотите, - и в больницу! - не спорил с ней Бегушев и поднялся, чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
- Вы уже уходите?.. - произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как бывает это у детей, наполнились слезами. - Зачем же тогда и приходили ко мне? - присовокупила она почти отчаянным голосом.
- Я останусь, когда вы желаете этого!.. - отвечал Бегушев.
- Да... - почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не существовало, но она - полураздетая, полуоборванная - произвела сильное раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на Мерову глядел.
- Мильшинский этот - помните, - сказала вдруг она, - в тюрьме сидит!
- За что?