Когда Елизавета Николаевна с большим усилием встала на ноги, то оказалось, что вместо башмаков на ней были какие-то опорки; платьишко она вынула из-под себя: оно служило ей вместо простыни, но по покрою своему все-таки было щеголеватое.
- Какое у тебя платье ужасное, тебе всего прежде надобно сшить платье, - говорил граф.
- Я, как переехала сюда, все заложила и продала, - произнесла Елизавета Николаевна, торопливо и судорожно застегивая небольшое число переломленных пуговиц, оставшихся на лифе.
- Но что же сверху? - спросил граф.
Елизавета Николаевна показала на свой худой бурнусишко, сшитый из легонького летнего трико, а на дворе между тем было сыро и холодно.
- Это невозможно! - воскликнул граф и надел на дочь сверх платья валявшийся на полу ее утренний капот, обернул ее во все, какие только нашел в комнате, тряпки, завязал ей шею своим носовым платком и, укутав таким образом, повел в карету. Вдруг выскочила жидовка.
- А что же деньги? - взвизгнула она.
- Заплатят! - отвечал ей граф, не переставая вести дочь.
- Да когда же заплатят? - визжала жидовка.
- Когда захочу! - ответил граф, неторопливо усаживая дочь в карету.