Хвостиков поставлен был в затруднительное положение. Долгов действительно говорил ему, что он намерен писать о драме вообще и драме русской в особенности, желая в статье своей доказать... - Но что такое доказать, - граф совершенно не понял. Он был не склонен к чересчур отвлеченному мышлению, а Долгов в этой беседе занесся в самые высшие философско-исторические и философско-эстетические сферы.
- Что, собственно, фантазировал Долгов, - передать трудно; для этого надобно иметь его талант и силу его воображения, - вывернулся он перед Татьяной Васильевной.
Она грустно потупила голову.
- Мне очень бы приятно было, если бы Долгов написал что-нибудь о моей пьесе: он с таким возвышенным умом и таким горячим сердцем, - проговорила она.
- Долгов, - продолжал с глубокомысленным видом граф, - как сам про себя говорит, - человек народа, демократ, чувствующий веяние минуты... (Долгов действительно это неоднократно говорил Хвостикову, поэтому тот и запомнил его слова буквально.) А Бегушев, например, при всем его уме, совершенно не имеет этого чутья, - заключил граф.
Последнюю мысль он тоже слышал от Долгова.
- Бегушев - эгоист, циник, чувственник! - решила Татьяна Васильевна, сердившаяся на кузена за его насмешливые выходки на ее литературном вечере.
- Бегушев, напротив, человек отличный, гораздо лучше всех нас, отозвался вдруг генерал с необычною ему смелостью: ему, наконец, сделалось досадно, что Татьяна Васильевна и какой-нибудь Хвостиков смеют так третировать Бегушева.
- Он потому тебе нравится, что на тебя похож! - возразила ему резко та.
Генерал ей на это ничего не ответил, а встал и ушел в свой маленький кабинетик.