"Однако что ж это оральщики не шабашат?" - думаю я сам с собою. Но и оральщики отшабашили, едут! Это можно догадаться по крику задельного мужика, Петра Завирохи; не зная, можно подумать, что он с кем-нибудь бранится, а вовсе нет: он только говорит, и беспрестанно говорит, и все криком кричит; поэтому его Завирохой и прозвали. От оральщиков отделился староста, худощавый и с озабоченным лицом мужик, отличающийся от прочих только тем, что в сапогах и с палочкой, но, как и все другие, сильно загорелый и перепачканный в грязи; он входит на красный двор, снимает шапку и подходит к перилам галереи.
- Здравствуй, Семен, надевай шапку. Что скажешь хорошего? - говорю я.
- Овес выкидали, - отвечает Семен неторопливо.
- Ну, и слава богу! Вовремя, значит, управляемся; теперь, стало быть, ячмень и лен только остался, - продолжаю я.
- Лен и ячмень остался теперь, - подтверждает Семен.
Несколько времени мы оба молчим.
- Теперь бы дождичка надо, - замечаю я.
Семен вздыхает.
- Не мешало бы и дождичка, - соглашается он.
Вообще он говорит как-то лениво: видно, устал да и... Я, впрочем, понимаю, что это значит.