- Его, его, Пузича, коли знаете. Плутоватый был мужичонко.
- Кто ж его убил? Он сейчас здесь был.
- Да я уж и не знаю. Петром, кажется, зовут парня, высокий этакой, худой.
- Батюшка! Нельзя ли еще как-нибудь помочь убитому? - воскликнул я.
- Вряд ли! - отвечал отец Николай, сомнительно покачивая головой.
Но я, схватив попавшийся мне на глаза перочинный ножик, чтоб пустить Пузичу кровь, пошел как мог проворно к кабаку. Место происшествия, как водится, окружала густая толпа; я едва мог пробраться к небольшой площадке перед кабаком, на которой, посредине, лежал вверх лицом убитый Пузич, с почерневшим, как утопленник, лицом, с следами пены и крови на губах. У поддевки его правый рукав был оторван, рубаха вся изорвана в клочки; правая рука иссечена цирюльником, но кровь уж не пошла. В стороне стоял весь избитый Матюшка и плакал, утирая слезы кулаком связанных рук. Сидевшему на лавочке Петру, тоже с обезображенным лицом и в изорванном кафтане, сотский вязал ноги.
- Злодей, что ты наделал? - сказал я ему.
Он взмахнул на меня глазами, потом посмотрел на церковь.
- Давно уж, видно, мне дорога туда сказана! - проговорил он и прибавил сотскому: - Что больно крепко вяжешь? Не убегу.
В толпе между тем несколько баб ревело, или, лучше сказать, голосило: